exo.su

Из-под пера Бахыта Кенжеева вышло уже четыре романа. Это – пятый. И всё-таки мало кто знает его в качестве прозаика, он известен, скорее, как поэт. Неясно, отчего так вышло, – быть может, тому причиной известность поэтической группы «Московское время», которую Кенжеев организовал совместно с Сергеем Гандлевским, Александром Сопровским и Алексеем Цветковым.

Предыдущие его романы были далеки от автобиографичности и исповедальности. Напротив, «Обрезание пасынков» легко вписывается в распространенную нынче в отечественной прозе тенденцию рефлексирующего над прошлым автора или героя. В пример можно привести такие романы, как «Похороните меня за плинтусом» Павла Санаева или «Время женщин» Елены Чижовой, получивший «Русского Букера» в конце прошлого года. Часто основой повествования в таких произведениях являются воспоминания о советском детстве и рассуждения об истории исчезнувшего государства. Так и в «Обрезании пасынков»: кто-то из читателей может разделить эти воспоминания и даже погрузиться в ностальгию. А для кого-то это бесценное свидетельство эпохи, которую так или иначе удалось застать – пусть даже не прямо, а косвенно – через своих родителей, бабушек и дедушек.

Бахыт Кенжеев родился в 1950-м и, конечно, до сих пор прекрасно помнит эпоху своего советского детства. Он тот, кого сегодня принято называть «гражданином мира» – ведь первые три года своей жизни он провёл в Казахстане, потом учился в МГУ, а затем эмигрировал в Канаду. Сегодня его книги переведены на многие языки, а сам он живёт по маршруту Москва – Монреаль – Нью-Йорк.

Несмотря на вкрапления поэтических метафор и сравнений, роман «Обрезание пасынков» читается довольно легко. Эта книга – будто бы завет потомкам. Конечно, это не мемуары, которые пишутся для своих детей и внуков, но роман определённо вызывает в памяти именно такие ассоциации. Наверное, потому дистанция между писателем и читателем кое-где усиленно стремится вовсе исчезнуть.

«Обрезание пасынков» делится на три части: «Что есть красота», собственно «Обрезание пасынков» и «Сципион и Летиция».

В первой части главы о детстве некоего «мальчика» перемежаются с пассажами, посвящёнными поэзии и эстетике. Здесь впору вспомнить о жанре, заявленном уже в заглавии – «вольный роман». И действительно: вначале не слишком понятно, откуда берутся главы, посвящённые литературе и красоте, и отчего они чередуются с рассказом о детстве. К тому же, если в истории советского мальчишки всё просто, ясно и во многом знакомо, то рассуждения о словесности, включённые в ту же первую часть, испещрены скрытыми цитатами, аллюзиями и отсылками. Впрочем, цитатность присуща не только первой части книги, но и всему роману в целом. Вот, к примеру, такие строки, в которых легко узнаётся «Незнакомка» Блока: «И каждый вечер за шлагбаумами, заламывая дефицитные пыжиковые ушанки, среди канав гуляли с барышнями ответственные работники…» Или почти что Гоголь: «А кликнешь в русской степи: Господи, где ты! Почему ты меня оставил? Нет ответа. Не так ли и ты, Русь, как бойкий костюм-тройка, несёшься».

А детский взгляд на мир незамутнён, «предметен», мальчишеский глаз отмечает часто незаметные взрослым детали: спички в двуцветных коробках, медные проводки, «Шипучка», «морской огурец», неизвестная никому «шишка» под названием ананас, чайный гриб, торшер… Именно благодаря этим наблюдениям роман моментально становится почти родным. Нередко возникает ощущение, что читаешь не художественное произведение, а автобиографию – не только самого автора, но и вообще любого нашего современника. Это сборник «универсальных» воспоминаний, который найдёт отклик в сердце каждого.

Во второй, одноимённой части романа «Обрезание пасынков» действие происходит в Переделкино, писательском посёлке, в филиале Дома творчества. Собрались вместе некто Рувим Изараилевич, драматург Андрей Петрович и поэт Аркадий Львович и судят – кого бы вы думали? – Осипа Мандельштама. Для Кенжеева Мандельштам –культовая личность. Потому суд над великим поэтом – самая настоящая Голгофа. Это история о том, как русская культура распинает своего Христа, и, конечно, история религиозная. Отныне со всей уверенностью можно утверждать, что на страницах романа появилась иная тема – тема Бога.

За работой «писцов» украдкой наблюдает ещё один советский мальчик, чья мать обслуживает этих самых пролетарских писателей, приверженцев провозглашённого Горьким социалистического реализма. Собственно, именно в этой части раскрывается загадка названия романа. Вопреки первой возникающей ассоциации, здесь пасынки – это отростки на виноградной лозе, которые необходимо обрезать, чтобы грозди вызрели лучше. Советское государство удаляет ненужных ему людей, подобно тому, как обрезаются пасынки. Репрессированные стонут в листках, где мальчик сухим канцеляритом выписывает детские страшные рассказы вперемешку с не менее страшными – но уже взрослыми – историями про уничтоженных «шпионов». Не совсем ясно, что именно мальчонка хотел записать в тетради, отрывки из которой якобы приведены в тексте, и зачем ему это понадобилось. В его записях чувствуется советское воспитание, взращивающее в сердцах подрастающего поколения ненависть к «врагам народа». Однако человеческая сущность сильнее: «Перед сном он, не веря самому себе, вдруг тихо заплакал от малодушной и недостойной настоящего пионера жалости к матёрому шпиону и убийце, которого, кажется, действительно собирались удавить».

Третья часть романа называется «Сципион и Летиция». Речь в ней идёт о сыне того самого мальчика из второй части и его сыне (то есть, в свою очередь, уже внуке мальчика), но это понимается не сразу. Впрочем, на тот случай, если кто-то совсем уж запутался в сюжетных линиях, в финале книги автор открыто объясняет, кто есть кто. В этом-то месте все три части романа, первоначально вроде бы разрозненные, сходятся воедино, и становится ясно, о чём велась речь ранее.

Итак, господин Свиридов живёт в клинике для душевнобольных, переписывается по Интернету с сыном, которому врач запретил затрагивать некоторые события из прошлого, приведшие его отца в больницу. Свою жену герой называет Летицией, а друга-писателя – Сципионом. В электронных письмах сумбурным, порой полупоэтическим слогом Свиридов даёт волю сохранившимся воспоминаниям, а также рассказывает о своей жизни в Монреале. К слову, именно в Монреаль Кенжеев эмигрировал в 1982 году. Далее – финал, вполне неожиданный, но в то же время органично проистекающий из сюжета и общей концепции романа.

Бахыту Кенжееву удалось написать необычный с точки зрения композиции, но одновременно по своему содержанию вполне вписывающийся в традицию классической русской литературы роман. Это книга о Боге, о времени и о людях, ощущающих себя в лоне мировой истории подобно щепкам в океане. Это роман о Родине, которая отныне пишется с маленькой буквы: «Была у меня родина, замордованная нехорошими людьми, похожая на мать-алкоголичку. А теперь есть ласковая мачеха».

Текст: Олеся Власова
Фото: Борис Гордон